ГРАНИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ИСТОРИИ И АНТРОПОЛОГИИ СЕГОДНЯ
Ссорин-Чайков Николай Владимирович
PhD in Anthropology, доцент
Департамент истории Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге
Каковы грани взаимоотношений истории и антропологии в антропологии сегодня? В России антропология возникла как этнография — как знание о «Живой старине» (если использовать название известного журнала). В советское время этнография была классифицирована как историческая наука, что сказалось и на понимании предмета ее исследования – главным образом ранних исторических формаций и этнических отношений, и на ее подчиненном по отношению к истории статусе. В западной науке ХХ века антропология развивалась как «сравнительная социология» (Франция и Великобритания) культурной уникальности — «культурного релятивизма» Франца Боаса (США). Здесь история либо вообще не рассматривалась, либо использовалась как способ эволюционных классификации культурных различий или описания их диффузии, но главным образом в неевропейских контекстах. Поворот к истории как к истории современного мира нового и новейшего времени происходит в антропологии начиная с 1970х годов под влиянием деколонизации и Холодной войны, и во многом благодаря культурной критике 1980х. Последняя ввела современную историю в западную антропологию через антропологию антропологической оптики — как рефлексию о месте антропологии в имперском знании.
Как выглядит ландшафт исследовательских интересов современных антропологов в России и на Западе с точки зрения взаимодействия с историей? Как этнография сегодня, понятая не как указание на предмет исследования (например, этничность), а как метод включенного наблюдения, сочетается с историческими методами? Джордж Маркус рассматривает «невыносимую сложность бытия антропологии» в сегодняшнем мире, поскольку этнограф хронически «не поспевает» за изменениями исследуемой социокультурной реальности— причем не только по той причине, что диссертация или статья устаревает к моменту написания, но и просто потому, что, проведя год в поле, этнограф «выходит» совсем из другой реальности, чем в которую «вошел» в начале исследования. Каким образом историчность данной реальности связана с её темпоральными ритмами? Каковы изменения, которые антрополог фиксирует в ходе более кратковременной «лоскутной этнографии», в терминах в западной традиции, и в российской, где длительное включенное наблюдение скорее является исключением, чем правилом? Каковы концептуальные последствия этих методологических изменений?
Среди предлагаемых к обсуждению тем: антропология времени; соотношение микроистории и этнографии; диалог постколониальной и постсоциалистической теории; грани перформативности этнографического знания в изучаемом этнографами сообществе; статус полевых материалов, включая их цифровые архивы, и антропология архива; онтология и прагматическая социология в полевом исследовании; и жанры «историй из поля» в публикациях, рассчитанных как на академическую, так и более широкую аудиторию.
Ссорин-Чайков Николай Владимирович
PhD in Anthropology, доцент
Департамент истории Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге
Каковы грани взаимоотношений истории и антропологии в антропологии сегодня? В России антропология возникла как этнография — как знание о «Живой старине» (если использовать название известного журнала). В советское время этнография была классифицирована как историческая наука, что сказалось и на понимании предмета ее исследования – главным образом ранних исторических формаций и этнических отношений, и на ее подчиненном по отношению к истории статусе. В западной науке ХХ века антропология развивалась как «сравнительная социология» (Франция и Великобритания) культурной уникальности — «культурного релятивизма» Франца Боаса (США). Здесь история либо вообще не рассматривалась, либо использовалась как способ эволюционных классификации культурных различий или описания их диффузии, но главным образом в неевропейских контекстах. Поворот к истории как к истории современного мира нового и новейшего времени происходит в антропологии начиная с 1970х годов под влиянием деколонизации и Холодной войны, и во многом благодаря культурной критике 1980х. Последняя ввела современную историю в западную антропологию через антропологию антропологической оптики — как рефлексию о месте антропологии в имперском знании.
Как выглядит ландшафт исследовательских интересов современных антропологов в России и на Западе с точки зрения взаимодействия с историей? Как этнография сегодня, понятая не как указание на предмет исследования (например, этничность), а как метод включенного наблюдения, сочетается с историческими методами? Джордж Маркус рассматривает «невыносимую сложность бытия антропологии» в сегодняшнем мире, поскольку этнограф хронически «не поспевает» за изменениями исследуемой социокультурной реальности— причем не только по той причине, что диссертация или статья устаревает к моменту написания, но и просто потому, что, проведя год в поле, этнограф «выходит» совсем из другой реальности, чем в которую «вошел» в начале исследования. Каким образом историчность данной реальности связана с её темпоральными ритмами? Каковы изменения, которые антрополог фиксирует в ходе более кратковременной «лоскутной этнографии», в терминах в западной традиции, и в российской, где длительное включенное наблюдение скорее является исключением, чем правилом? Каковы концептуальные последствия этих методологических изменений?
Среди предлагаемых к обсуждению тем: антропология времени; соотношение микроистории и этнографии; диалог постколониальной и постсоциалистической теории; грани перформативности этнографического знания в изучаемом этнографами сообществе; статус полевых материалов, включая их цифровые архивы, и антропология архива; онтология и прагматическая социология в полевом исследовании; и жанры «историй из поля» в публикациях, рассчитанных как на академическую, так и более широкую аудиторию.