ГРАНИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ИСТОРИИ И АНТРОПОЛОГИИ СЕГОДНЯ
Ссорин-Чайков Николай Владимирович
PhD in Anthropology, доцент
Департамент истории Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге
Каковы грани взаимоотношений истории и антропологии сегодня? Где возникают междисциплинарные поля их взаимодействия? В чем причины взаимовлияния исторических и антропологических методов исследования и теоретических подходов? В России антропология возникла как этнография — как знание о «живой старине», если использовать название известного журнала, возникшего в конце ХIX века. В советское время этнография была классифицирована как историческая наука, что сказалось и на понимании предмета ее исследования – главным образом, этнических отношений, и на ее подчиненном по отношению к истории статусе. В западной науке антропология она развивалась как «сравнительная социология» (Франция и Великобритания) культурной уникальности — «культурного релятивизма» Франца Боаса (США), где история рассматривалась как способ классификации культурных различий, но главным образом неевропейских и т.н. «традиционных». Поворот к истории как к истории современного мира нового и новейшего времени происходит в антропологии начиная с 1970х годов под влиянием деколонизации и Холодной войны, и во многом благодаря школе культурной критике 1980х, которая ввела историю в антропологию через антропологию антропологической оптики — как рефлексию о месте антропологии в имперском знании. В истории диалог с антропологией начался со школы анналов и усилился также с 1970х во время становления микроистории, социальной и новой культурной истории.
Как выглядит ландшафт исследовательских интересов современных антропологов в России и на Западе с точки зрения взаимодействия с историей? Как выглядит исследовательский ландшафт историков, которые опираются на антропологическую теорию и методологию? Как этнография сегодня, понятая не как указание на предмет исследования (этничность), а как метод включенного наблюдения, сочетается с историческими методами? Джордж Маркус рассматривает «невыносимую сложность бытия антропологии сегодня», поскольку этнограф хронически «не поспевает» за изменениями исследуемой социокультурной реальности— причем не только по той причине, что диссертация или статья устаревает к моменту написания, но и просто потому, что, проведя год в поле, этнограф «выходит» совсем из другой реальности, чем в которую «вошел» в начале исследования. Каким образом историчность данной реальности связана с её темпоральными ритмами? Каковы изменения, которые антрополог фиксирует в ходе более кратковременной «лоскутной этнографии» в западной традиции и в российской, где длительное включенное наблюдение скорее является исключением, чем правилом? Ведет ли это к исследованиям новых «режимов историчности» (Франсуа Артог)? Каковы концептуальные последствия этих методологических изменений?
Среди предлагаемых к обсуждению тем: антропология времени; соотношение микроистории и этнографии; формы культурного анализа в антропологии и культурной истории; диалог постколониальной и постсоциалистической теории; грани перформативности этнографического знания в изучаемом этим этнографом сообществе; статус полевых материалов, включая их цифровые архивы, и антропология архива; онтология и прагматическая социология в полевом исследовании; и жанры «историй из поля» в публикациях, рассчитанных как на академическую, так и более широкую аудиторию.
CONTEMPORARY INTERRELATIONS OF HISTORY AND ANTHROPOLOGY
Chair: Nikolai Vladimirovich SSORIN-CHAIKOV (PhD in Anthropology, Associate Professor, Department of History, National Research University ‘Higher School of Economics’ in St Petersburg, Russia)
Description: What are the boundaries of the relationship between history and anthropology today? Where do the interdisciplinary areas of their interaction arise? What are the reasons for the mutual influence between historical and anthropological research methods and theoretical approaches? In Russia, anthropology emerged as ethnography — as the study of “living antiquity”, to borrow the title of a well-known journal founded in the late 19th century. During the Soviet era, ethnography was classified as a historical science, which influenced both the understanding of its subject matter – primarily ethnic relations — and its subordinate status in relation to history. In Western academia, anthropology developed as “comparative sociology” (in France and the UK) of cultural uniqueness — Franz Boas’s “cultural relativism” (in the US) — where history was viewed as a means of classifying cultural differences, but primarily those of non-European and so-called “traditional” societies. A shift towards history as the history of the modern world of the modern and contemporary eras began in anthropology in the 1970s, influenced by decolonisation and the Cold War, and largely thanks to the school of cultural criticism of the 1980s, which introduced history into anthropology through “anthropology of the anthropological gaze” — as a reflection on the place of anthropology within imperial knowledge. In history, the dialogue with anthropology began with the Annales School and intensified from the 1970s onwards during the emergence of microhistory, social history and new cultural history.
What does the landscape of contemporary anthropologists’ research interests in Russia and the West look like in terms of their engagement with history? What does the research landscape look like for historians who draw on anthropological theory and methodology? How does ethnography today — understood not as a reference to the subject of study (ethnicity) but as a method of participant observation — combine with historical methods? George Marcus considers the “unbearable complexity of the anthropologist’s existence today”, given that the ethnographer chronically ‘cannot keep up’ with changes in the socio-cultural reality under study — not only because a thesis or article becomes outdated by the time it is written, but also simply because, having spent a year in the field, the ethnographer “emerges” from a reality quite different from the one into which they “entered” at the start of the research. How is the historicity of this reality linked to its temporal rhythms? What changes does the anthropologist record in the course of the more short-term “patchwork ethnography” found in both the Western and Russian traditions, where long-term embedded observation is the exception rather than the rule? Does this lead to research into new “modes of historicity” (François Artog)? What are the conceptual implications of these methodological changes?
Topics proposed for discussion include: the anthropology of time; the relationship between microhistory and ethnography; forms of cultural analysis in anthropology and cultural history; the dialogue between postcolonial and post-socialist theory; the performative dimensions of ethnographic knowledge within the community studied by the ethnographer; the status of field materials, including their digital archives, and the anthropology of the archive; ontology and pragmatic sociology in fieldwork; and genres of “stories from the field” in publications aimed at both academic and wider audiences.
Ссорин-Чайков Николай Владимирович
PhD in Anthropology, доцент
Департамент истории Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге
Каковы грани взаимоотношений истории и антропологии сегодня? Где возникают междисциплинарные поля их взаимодействия? В чем причины взаимовлияния исторических и антропологических методов исследования и теоретических подходов? В России антропология возникла как этнография — как знание о «живой старине», если использовать название известного журнала, возникшего в конце ХIX века. В советское время этнография была классифицирована как историческая наука, что сказалось и на понимании предмета ее исследования – главным образом, этнических отношений, и на ее подчиненном по отношению к истории статусе. В западной науке антропология она развивалась как «сравнительная социология» (Франция и Великобритания) культурной уникальности — «культурного релятивизма» Франца Боаса (США), где история рассматривалась как способ классификации культурных различий, но главным образом неевропейских и т.н. «традиционных». Поворот к истории как к истории современного мира нового и новейшего времени происходит в антропологии начиная с 1970х годов под влиянием деколонизации и Холодной войны, и во многом благодаря школе культурной критике 1980х, которая ввела историю в антропологию через антропологию антропологической оптики — как рефлексию о месте антропологии в имперском знании. В истории диалог с антропологией начался со школы анналов и усилился также с 1970х во время становления микроистории, социальной и новой культурной истории.
Как выглядит ландшафт исследовательских интересов современных антропологов в России и на Западе с точки зрения взаимодействия с историей? Как выглядит исследовательский ландшафт историков, которые опираются на антропологическую теорию и методологию? Как этнография сегодня, понятая не как указание на предмет исследования (этничность), а как метод включенного наблюдения, сочетается с историческими методами? Джордж Маркус рассматривает «невыносимую сложность бытия антропологии сегодня», поскольку этнограф хронически «не поспевает» за изменениями исследуемой социокультурной реальности— причем не только по той причине, что диссертация или статья устаревает к моменту написания, но и просто потому, что, проведя год в поле, этнограф «выходит» совсем из другой реальности, чем в которую «вошел» в начале исследования. Каким образом историчность данной реальности связана с её темпоральными ритмами? Каковы изменения, которые антрополог фиксирует в ходе более кратковременной «лоскутной этнографии» в западной традиции и в российской, где длительное включенное наблюдение скорее является исключением, чем правилом? Ведет ли это к исследованиям новых «режимов историчности» (Франсуа Артог)? Каковы концептуальные последствия этих методологических изменений?
Среди предлагаемых к обсуждению тем: антропология времени; соотношение микроистории и этнографии; формы культурного анализа в антропологии и культурной истории; диалог постколониальной и постсоциалистической теории; грани перформативности этнографического знания в изучаемом этим этнографом сообществе; статус полевых материалов, включая их цифровые архивы, и антропология архива; онтология и прагматическая социология в полевом исследовании; и жанры «историй из поля» в публикациях, рассчитанных как на академическую, так и более широкую аудиторию.
CONTEMPORARY INTERRELATIONS OF HISTORY AND ANTHROPOLOGY
Chair: Nikolai Vladimirovich SSORIN-CHAIKOV (PhD in Anthropology, Associate Professor, Department of History, National Research University ‘Higher School of Economics’ in St Petersburg, Russia)
Description: What are the boundaries of the relationship between history and anthropology today? Where do the interdisciplinary areas of their interaction arise? What are the reasons for the mutual influence between historical and anthropological research methods and theoretical approaches? In Russia, anthropology emerged as ethnography — as the study of “living antiquity”, to borrow the title of a well-known journal founded in the late 19th century. During the Soviet era, ethnography was classified as a historical science, which influenced both the understanding of its subject matter – primarily ethnic relations — and its subordinate status in relation to history. In Western academia, anthropology developed as “comparative sociology” (in France and the UK) of cultural uniqueness — Franz Boas’s “cultural relativism” (in the US) — where history was viewed as a means of classifying cultural differences, but primarily those of non-European and so-called “traditional” societies. A shift towards history as the history of the modern world of the modern and contemporary eras began in anthropology in the 1970s, influenced by decolonisation and the Cold War, and largely thanks to the school of cultural criticism of the 1980s, which introduced history into anthropology through “anthropology of the anthropological gaze” — as a reflection on the place of anthropology within imperial knowledge. In history, the dialogue with anthropology began with the Annales School and intensified from the 1970s onwards during the emergence of microhistory, social history and new cultural history.
What does the landscape of contemporary anthropologists’ research interests in Russia and the West look like in terms of their engagement with history? What does the research landscape look like for historians who draw on anthropological theory and methodology? How does ethnography today — understood not as a reference to the subject of study (ethnicity) but as a method of participant observation — combine with historical methods? George Marcus considers the “unbearable complexity of the anthropologist’s existence today”, given that the ethnographer chronically ‘cannot keep up’ with changes in the socio-cultural reality under study — not only because a thesis or article becomes outdated by the time it is written, but also simply because, having spent a year in the field, the ethnographer “emerges” from a reality quite different from the one into which they “entered” at the start of the research. How is the historicity of this reality linked to its temporal rhythms? What changes does the anthropologist record in the course of the more short-term “patchwork ethnography” found in both the Western and Russian traditions, where long-term embedded observation is the exception rather than the rule? Does this lead to research into new “modes of historicity” (François Artog)? What are the conceptual implications of these methodological changes?
Topics proposed for discussion include: the anthropology of time; the relationship between microhistory and ethnography; forms of cultural analysis in anthropology and cultural history; the dialogue between postcolonial and post-socialist theory; the performative dimensions of ethnographic knowledge within the community studied by the ethnographer; the status of field materials, including their digital archives, and the anthropology of the archive; ontology and pragmatic sociology in fieldwork; and genres of “stories from the field” in publications aimed at both academic and wider audiences.